Когда оговорка перестаёт работать: что на самом деле изменил Обзор ВС № 8/2026

Пересказывать Обзор не буду: его читают в первоисточнике и в десятках комментариев. Интереснее другое. Обзор утверждён 17 июня 2026 г., и за ним стоит смена модели, в которой рассматриваются трансграничные споры. Из 22 позиций арбитражному соглашению прямо посвящены пп. 15-21, но по логике документа затронуты почти все остальные.

Классическая конструкция ст. II (3) Нью-Йоркской конвенции различает три состояния оговорки: недействительна, утратила силу, не может быть исполнена. До сих пор российская практика прибегала главным образом к третьему, и то в узких случаях: «патологические» оговорки, исчезнувший арбитражный институт, неплатёжеспособность стороны.

Обзор делает неисполнимость универсальным инструментом. В п. 17 арбитражное соглашение «более не может быть исполнено в соответствии с волеизъявлением, которое стороны сделали при его заключении». Основание здесь не дефект самой оговорки и не поведение сторон, а изменение внешней среды. Показательна и юридическая техника: ВС не объявляет оговорку недействительной. Он говорит, что она осталась действительной, но уже не работает. На мой взгляд, это правильный различающий критерий: недействительность смотрит в момент заключения, неисполнимость смотрит вперёд.

Однако из текста Обзора не ясно, как именно это оформляется процессуально. Либо оговорка признаётся неисполнимой (и тогда работает ст. II (3) Конвенции со всеми её критериями). Либо норма об исключительной компетенции (ст. 248.1 АПК РФ) просто вытесняет оговорку. Различие принципиальное. В первом случае суд обязан мотивировать неисполнимость по стандартам Конвенции. Во втором мотивировать приходится только то, что спор «санкционный», а Конвенция обходится стороной. Формулировки п. 17 допускают оба прочтения, и именно это будет оспариваться в ближайшие годы.

В пп. 17, 18 и 21 использована одна и та же идея: сам факт ограничительных мер в отношении российского лица предполагается достаточным для вывода о закрытом доступе к иностранному правосудию. П. 16 добавляет, что ограничением может быть и общий запрет на въезд, без персональных санкций.

В доктрине высказывалась мысль, что такую презумпцию нужно уравновешивать высоким стандартом её опровержения, иначе неисполнимыми окажутся все оговорки, хоть как-то затронутые санкциями. Обзор стандарта опровержения не называет. Он идёт дальше: в п. 17 доступ к правосудию перестаёт быть вопросом «возможно или невозможно». Достаточно «обременительности», то есть неразумных финансовых, временных и репутационных издержек, которые стороне не были предвидимы при заключении. Получается тест, очень похожий на тест о существенном изменении обстоятельств, только перенесённый из материального права в право юрисдикции.

Теперь о симметрии. Доступ к правосудию оценивается через статус российской стороны. А как же иностранный кредитор? Тот же Обзор (пп. 3-11, 20) выстраивает режим, при котором он практически не может получить деньги даже по выигранному делу: счета типа «С» и «О», разрешения Правкомиссии, обязанность взыскателя указывать российский счёт. То есть барьер в доступе к правосудию у него не меньше, но Обзор его не взвешивает. Для международного оборота это сигнал: суды будут оценивать препятствия односторонне, и это неизбежно отразится на готовности иностранных контрагентов вообще принимать российские условия о спорах.

Самый важный, по моей оценке, вывод даёт п. 20. Он касается решения МКАС при ТПП РФ, то есть арбитража, находящегося в России. Но исполнение в пользу контрагента из недружественной юрисдикции признано возможным нарушением публичного порядка.

Раньше стратегия «выбираем российского арбитра и российское место, значит, исполнение обеспечено» выглядела почти безупречной. Теперь она нерабочая для любой сделки, где кредитор из «недружественной» страны. Центр тяжести сместился с вопроса «где рассматривается спор» на вопрос «кто получатель денег». Институт, место, регламент перестали быть решающими.

Следствия для проектирования оговорок я вижу такие:

П. 19 презюмирует отсутствие беспристрастности, если среди арбитров есть граждане недружественных государств. Это самая жёсткая позиция Обзора. Критиковать её можно с трёх сторон.

Во-первых, она плохо сочетается с принципом недискриминации, на котором держится ст. II (3): национальные суды не должны применять к арбитражным соглашениям особые, менее благоприятные правила по сравнению с обычными договорами. Презумпция предвзятости по гражданству арбитра именно такая.

Во-вторых, она работает и там, где санкции не имеют отношения к спору. Спор о поставке льняного семени, засухе и форс-мажоре ничего «санкционного» в себе не содержал. Для ВС достаточно было гражданства арбитров. Любой иностранный арбитраж с участием европейского или американского арбитра попадает под презумпцию.

В-третьих, перечень оснований отказа в признании по ст. V Конвенции закрытый, а публичный порядок трактуется узко. П. 19 и 20 вместе фактически превращают публичный порядок в общий фильтр по отношению к «недружественным» арбитрам и взыскателям. Формально ВС удерживается в рамках ст. V (2) (b), но по существу речь идёт уже о политике, а не о защите основ правопорядка.

Чтобы оценить масштаб, нужно сказать о том, чего в Обзоре нет. Он не опровергает прежнюю формулу о том, что публичный порядок применяется в исключительных случаях. Он создаёт исключение, настолько широкое, что вопрос «правило или исключение» теряет смысл применительно к данной группе споров. Для остальных споров прежняя узкая трактовка сохраняется, и это важно для практики.

Когда суд одной страны объявляет иностранные арбитражные решения неприемлемыми, это отражается на судьбе его собственных решений за границей. Практически можно ожидать:

Здесь Обзор выигрывает тактически и проигрывает стратегически. Российский ответчик получает щит. Российский истец теряет предсказуемость, потому что его собственное решение в иностранной юрисдикции будет оценено на тех же весах.

Было бы несправедливо видеть в документе только ужесточение. Он удерживает баланс и в других местах:

Общая логика понятна: «форма не спасает, но и статус не приговор». С этим можно соглашаться. Проблема в том, что именно в вопросах юрисдикции и признания (пп. 15-21) этот баланс заметно смещён в сторону презумпций.

Моя общая оценка такая. Обзор ответил на давление извне инструментами, которые защищают российское лицо здесь и сейчас. Цена вопроса отложена: общая предсказуемость арбитража как института в российской юрисдикции будет снижаться. Выиграют те, кто успеет перестроить договорные конструкции до возникновения спора. Проиграют те, кто будет ждать, что суд «разберётся по форме».

Пишу об арбитражных решениях, сделках M&A и санкционных рисках. Объясняю, что они означают для бизнеса и как применить эти выводы на практике.